Главная

     Конкурс 1

     Конкурс 2

     Мастер

     Вход

     Жюри

     Разминка

     Регистрация

     Новости

     Положение

     Оргкомитет

     ЖЖ

     Партнеры

     Линки

     Контакты

Рейтинг@Mail.ru


 

O рождении слонизма

Цигерихтер

O рождении слонизма

    Когда граф Аумов говорил о высокообразованных и глубоко интеллигентных людях, без которых не может обойтись ни одна нация, он имел в виду таких людей как он, а точнее – самого себя.
    
    Граф, конечно, догадывался, что это мнение разделяют отнюдь не все. Но Бог с ними, со всеми, – хватило бы ему и ближайшего окружения: хотя бы тех, кто обедает за его счет: пусть бы они признали, что его сиятельство – самый настоящий интеллигент… ну, или хотя бы – неглупый человек! А они, «все эти холопы и прихлебатели, домочадцы и постоянные визитеры», не упускают удобного случая посмеяться над его врожденным косноязычием, якобы, путая косноязычие с косностью мысли, и – над его малым ростом, якобы, принимая малый рост за малый ум. И никакой благодарности за бесплатные обеды!
    
    Что только граф ни сделает, чтобы доказать свою интеллектуальную состоятельность: разучивает редкие слова и латинские пословицы, выдвигает собственные научные теории (теорию зарождения вселенной, например), издает историю аумовского рода, изучает нравы и повадки крепостных, разворачивает кампании по доказательству различных (порою весьма сомнительных) гипотез, субсидирует духовные изыскания шарлатанов. Его окружает целая армия советников и единомышленников, которая, навалившись многоголосым хором на графские уши, исторгает все новые и новые идеи, – одна смелее и амбициознее другой! – основать орден «Новых Тамплиеров», вывести семечки без лузги, найти на небе еще одну галактику – и так далее, и так далее! Под их диктовку его сиятельство производит на свет «Сборник поучений и афоризмов от графа Аумова». В качестве эпиграфа он ставит свое собственное (или вложенное кем-то в его уста) изречение: «Объяснять надо все, даже то, что объяснить нелегко или практически невозможно; нужно стремиться к объяснению, как к некому идеалу: в этом состоит долг каждого образованного или просто интеллигентного человека»…
    
    Добрался он и до телевидения.
    
    Выступает граф в краеведческой телепрограмме, блещет глубокими познаниями истории исконных графских владений и знанием необычных слов (таких, например, как «топоним» или «гидроним»), выходит из студии триумфатором – слава богу, все прошло гладко: ничего не забыл, ничего не перепутал, – представил неопровержимые доказательства своей разносторонней образованности, оригинальности мышления и прочих интеллектуальных качеств (не говоря уже об элементарном патриотизме). Представил публично! Все, теперь они не имеют ни малейшего права посмеиваться над ним, считать дураком и недоучкой…
    
    Вечер он проводит в приподнятом настроении, задирает слуг и домочадцев, называя их пнями дубовыми и чурками неотесанными. А назавтра сомнение снова пробирается в изможденный умственной работой мозг: может, выступления по телевидению им не достаточно: может, они по-прежнему – в глубине своих мерзких душонок! – не уважают графа, не признают его интеллектуальных достоинств!?
    
    ***
    
    Кстати, такие экзотические слова, как «гидроним» и «топоним», граф разучил для того, чтобы достойно представить любознательному человечеству свою потрясающую фольклорно-этнографическую находку, деревушку Волопёры. «Волопёры, – объяснил его сиятельство немногочисленным зрителям краеведческой телепрограммы, – это уникальная культурно-географическая единица, затерянная в живописных холмах, которые окаймляют мои владения с юго-запада. Происхождение топонима «Волопёры» окутано непроходимой тайной. Не вызывает сомнений, что в стародавние времена жителям этой деревни (как, впрочем, и жителям всего региона) приходилось иметь дело с многочисленными хищениями крупного рогатого скота. Нам, к сожалению, не известно были ли они жертвами хищений или же молва приписывала хищения именно им – название может означать и то, и другое. Тут мы в очередной раз сталкиваемся с законом единства противоположностей, который так часто проявляется во всяческом фольклоре и народном творчестве. В древнем Египте, например, один и тот же иероглиф означал «уходить под воду» и «выходить из воды»…»
    
    Волопёрские крестьяне смотрятся по телевизору ничуть не хуже заморских дикарей: есть в их уродстве что-то наивно-естественное. Даже беззубые рты старух, страшная экзема на руках подростков и безобразная сыпь на щеках младенцев кажутся в их окружении неотъемлемой частичкой природы. Их попы – не в пример нашим! – не излучают стыдливой, лицемерной белизны: они окрашены тем же грязно-коричневым загаром, что их руки и спины – мы видим это ясно на кадрах, запечатлевших купание крестьян и так называемые «водные игры на реке» (никак не могу вспомнить, какой же ей соответствовал гидроним). Мы видим их основные обряды: проводы лета, встречу весны, празднования солнцестояний и новолуний, свадеб и новоселий.
    
    Все это сопровождается комментариями известного краеведа, хранителя народных традиций, графа Аумова. Кто-то из консультантов всучил ему для пущей убедительности немецкое слово «боденбешаффенхайт». Запомнить это «сложно-составное понятие, означающее детородную силу земли или что-то в этом роде» оказалось выше его сил: оно тут же превращается в «бобен-бешафен-что-то», а потом «это-самое-как-его-на-«б»»…
    
    Узнаем мы кое-что и о половой жизни волопёрцев. Повествование, разумеется, не преступает рамок элементарных приличий, но граф уверен, что этих рамок нам не достаточно, и обещает любопытному зрителю издать когда-нибудь отдельную «волопёрскую камасутру». (Обещает на полном серьезе!).
    
    Цикл завершает передача, посвященная самому «своеобразному и непонятному» волопёрскому обряду – избавлению от излишков керамики. Обряд называется «слон в посудной лавке». Мы, признаться, немало заинтригованы: какой такой слон водится на юго-западных холмах графских владений!?
    
    ***
    
    Оказалось, что это вовсе не слон, а косматое чудовище: его за прутьями клетки и не разглядишь: видны только красные глаза и лохмы свалявшейся шерсти. Советники долго бились над вопросом: почему в Волопёрах подобное чудо-юдо называется слоном? Может, малограмотные крестьяне называют слоном всех, у кого есть хобот? «Хобот у чудовища, безусловно, есть, – возражает его сиятельство, – но этим сходство со слоном, увы, ограничивается!» Может, потому, что оно диковинное животное и содержится в клетке, как слон в зоопарке? «Но тогда почему же его не назвали тигром или, скажем, бизоном? Да, и откуда исконно-безграмотным волопёрцам знать, что такое зоопарк, и как выглядит настоящий слон?! К тому же в зоопарках слоны содержатся не в клетках, а в вольерах!»
    
    Граф требовал интерпретации: кем было сие странное существо? Для чего оно предназначалось? Ведь зритель этой идиотской программы – существо дотошное, без объяснений ему никак не обойтись! Советники честно старались, бились с загадочным «слоном» не на живот, а насмерть. Может, мы ослышались, и это на самом деле он не «слон», а «слом» или, к примеру, «солон» – совершенно другой таксон?! Может, это и есть тот самый волопёр, экзотическая разновидность вола, от которого произошел топоним?.. Похоже ли оно на вола? Нет, не очень: не больше чем любое другое чудовище!
    
    Думали, думали, но так ничего и не придумали... Граф явно мучался дурными предчувствиями. Он даже хотел заменить волопёрского «слона» настоящим, но телевидение отказалось участвовать в расходах на транспортировку. Его успокоили: этот слон знает свое дело, делает его с незапамятных времен, и жалоб пока что не поступало!
    
    «Если слон подкачал, – говорил Аумов, – то посудная лавка должна быть на самом высоком уровне!» Он не пожалел для нее свой фамильный фарфор и фаянс. Избушку, в которой находилась деревенская лавка, снесли и воздвигли на ее месте внушительное строение из фанеры, напоминающее сцену. Его сиятельство ни за что не хотел доверять проведение столь важного мероприятия неотесанным волопёрским мужикам, но согласился допустить их в качестве зрителей. Режиссер рассадили мужиков на траве рядом с «лавкой» и долго репетировал с ними бурные аплодисменты и смех по команде. Оказалось, что ладони волопёрцев отличаются особой глубиной: при хлопке раздается звонкий, похожий на выстрел пневматический удар, – они будто бы созданы для громких оваций! Да и смех у них оказался весьма подходящим – режиссер назвал его «этническим хохотом»…
    
    ***
    
    Древний обряд превратили в театрализованное представление.
    
    Приказчик дремлет за прилавком, склонившись над учетной книгой. Раздаются глухие, громоподобные шаги («слона» пускают не сразу, а дают ему потоптаться на жести). «Антре!» – выкрикивает ленивый простофиля из полусна. Режиссер подает условный знак – на траве раздается хохот и аплодисменты... Потом – снова шаги, снова «Антре!», снова аплодисменты… И снова… И снова... Наконец он приходит к выводу, что зритель получил свою порцию напряженного ожидания, и велит выпускать слона.
    
    «Слон» действительно знает свое разгромное дело: действует грозно, основательно и сосредоточенно, будто тоже участвовал в репетиции. Приказчик и слуга в старомодном костюме (оба профессиональные циркачи) ловко уворачиваются от переворачиваемых шкафов, от слоновьих копыт и от графского фарфора и показывают на грудах осколков невероятные акробатические трюки. Все это перемежается с клоунадой: то они спасаются от чудовища бегством, то пытаются выдворить его из лавки, угрожая шваброй и метлой, то зовут на помощь полицейского…
    
    Представление продолжается минут десять, за ним следуют предписанные пять минут этнического хохота и пневматических аплодисментов… «Слона» загоняют обратно в клетку. Ведущий передачи и оператор снимают осколки графского фарфора и разрушения в посудной лавке. Его сиятельство нервно дожидался своего «выхода». Шоу еще не завершилось – пришло время интерпретаций. Между пальцами он вертит шпаргалку, на которой написано «шевират келим»…
    
    Начнет он, конечно, с каббалы, поведает жадному до объяснений зрителю, что означает это самое «шевират келим», разбиение сосудов… Потом он до сыта накормит его всяческим психоанализом, мол, «слон в посудной лавке» суть воспроизведение младенческой травмы, явление противоречащее принципу удовольствия, и прочее и прочее... Потом… Надо бы сказать что-нибудь про древние мистерии, но этого его сиятельство сейчас, наверно, не потянет… Потом он огласит список рекомендаций жителям Волопёров: во-первых, им следует как-нибудь на досуге организовать ритуал «склеивания сосудов», во-вторых, завести солидную посудную лавку, а не рассчитывать на аумовский фарфор, в-третьих, найти себе более презентабельного «слона», в-четвертых…
    
    Наконец телевизионщики освободились и были готовы заниматься его сиятельством. Режиссер предложил снимать графа на фоне «слона» в клетке. Тот послушно проследовал в указанное место, встал, где надо, встрепенулся и подтянулся под прицелом камеры. Ведущий объявил телезрителям: «Перед нами знаток и покровитель народных обрядов его сиятельство граф Аумов…» Мужики снова разразились аплодисментами и (по всей видимости, ошибочным) хохотом. «Ваша светлость, объясните нам, пожалуйста, что же тут такое произошло?..»
    
    И тут произошло нечто, что объяснить весьма не просто: нам придется предположить, что, во-первых, «слоны» способны понимать наш язык, во-вторых, они имеют своих графов, к числу которых принадлежит и волопёрский «слон», в-третьих, этот «слон» является однофамильцем графа Аумова, в-четвертых, он считает себя знатоком и покровителем, в-пятых... Впрочем, этого уже достаточно, чтобы понять, почему «слон» счел нужным ответить на вопрос телеведущего.
    
    «Все очень, очень просто,
    Раз-два, – и нет вопроса:
    Слон вам не кот и не шавка,
    Ненавистна ему ваша посудная лавка!» – пропело волопёрское чудовище дребезжащим старческим голосом… и камера (между прочим, без всяких репетиций) рухнула с операторских плеч.
    
    ***
    
    Очень скоро жадное до объяснений человечество узнало, что в деревне Волопёры поймали мудрое чудо-юдо, которое дает ответы на любые вопросы. И потянулись к нему толпы паломников…
    
    «В чем смысл жизни?» – спрашивали паломники.
    «В том смысел,
    Что сидишь и ждешь,
    Пока родится мысель»
    
    «Есть ли на свете Бог?» – спрашивали паломники.
    «Есть Бог,
    Одного зовут Порок,
    Другого – Оброк,
    Третьего – Прыг-Скок»
    
    «Почему существует мировое зло?» – спрашивали паломники.
    «Зло существует вам назло,
    Зло – это ваше добро,
    Зло для вас что серебро!»
    
    «В чем суть героизма?» – спрашивали паломники.
    «Тот герой,
    Кто превозмог геморрой!»
    
    А иногда слон отвечал любопытному:
    «Вопрос – отброс,
    Давай другой вопрос!»
    
    Следует отметить, что речения волопёрского чудовища соответствовали уровню весьма посредственного юродивого, но люди почему-то доверяли ему: может, потому, что считали «слона» существом посторонним и, стало быть, беспристрастным. Граф Аумов пытался вытребовать у паломников своей доли признания: ведь это он открыл волопёрское чудо-юдо и дал ему шанс публично продемонстрировать свои способности. Убедившись, что заслуженного признания не добьешься ни вздохами, ни разговорами о несправедливости, он велел перевезти слона в графскую усадьбу, – ограничил доступ к его мудрости несколькими часами в неделю, и издал книгу наставлений «умного слона» со своим предисловием. В предисловии граф намекал, что является соавтором многих изречений и ответов на вопросы. «Совокупность всех ответов на вопросы» он объявил философским учением, и требовал называть его «аумовским слонизмом». Понятие «слонизм» прижилось (каким бы оно ни было неблагозвучным!), но эпитет «аумовский» был с негодованием отброшен…
    
    Аумов был человеком прошлого: никак он не мог не запомнить, что есть на белом свете так называемое общественное мнение, которое творит что пожелает. А оно вовсе не желало мириться с графской монополией на слонизм. Вдруг жадные до ответов паломники начали собираться на приусадебных газонах, устраивать шумные демонстрации, вытаптывать луга и жечь по всей округе деревянные постройки. Пресса бесцеремонно высмеивала его сиятельство, и называла не иначе как недорослем. Припомнили ему и «бобен-бешаффен-что-то», и «волопёрскую камасутру». В одной из газет появилась карикатура, на которой безобразный коротышка граф Аумов нашептывал слону на ушко «самую вечную и правильную истину»… На площадях больших городов какие-то вандалы беспощадно сжигали его «Поучения и афоризмы».
    
    Очень скоро граф сдался общественному мнению, и отправил «слона» в Америку, передав его «в вечное и неограниченное пользование Библиотеки Конгресса США».
    

      

    ***
    
    Кто-то, скажет, что волопёрскму «слону» не повезло, что прожил он не очень счастливую жизнь – с незапамятных времен томился в клетке и разносил на потеху публике посудные лавки. Кто-то скажет: повезло – прожил он еще одну жизнь, хоть и короткую, но полную обожания и поклонения. От такой жизни, может быть, и помер!
    
    …Оттого, что расчесали ему космы, отмыли дряхлое тело, кормили вдоволь и ухаживали… – от всей этой суеты: оттого, что добывали под него гранты, выплачивали гонорары, приглашали на телевидение в качестве эксперта по слонизму, заваливали по праздникам поздравительными открытками, и даже выпустили марку с его безобразным ликом… А его предназначение, возможно, было в том, чтобы жить в клетке, в далекой деревушке, и громить ежегодно посудные лавки… Так это или не так? Справиться, к сожалению, нынче не у кого!
    
    Но стоило чудовищу умереть – и снова потянулись советники к усадьбе графа Аумова; и снова старый граф потянулся к перу; и снова на родине слонизма – ослепительный блеск прожекторов, утробный этнический хохот и пневматические аплодисменты…
    
    
 

  


    Copyright © 2009, Леонид Шифман, Константин Бернштейн