Бруниекс

ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

    – Завтра оденься полегче, – сказал Наум Шик. – За грибами поедем.
    Я оторвался от чертежной программы и задумчиво посмотрел в окно. С четырнадцатого этажа проектного института открывался вид на заснеженную речку и пустыри городской окраины. Там, внизу, мело...
    – Оно, конечно, – согласился я и поскреб грудь под слоем двух теплых свитеров. – Середина декабря... самое грибное время...
    – Дурак, – тут же отозвался грубый Сергей Полубарьев. – Мы же не в декабрь поедем. Кто в декабре грибы собирает?
    – Мы поедем в прошлое, – терпеливо сказал Наум. – Наш шофер такие лета знает, там грибов... - Он мечтательно покачал гривой. - Как-то он в командировку в начало семидесятых ездил, да и махнул попутно то ли в шестьдесять девятый, то ли в шестьдесят седьмой. Часа за два полный кузов обабков набрал. Кожанку прямо на обочине расстелил, потом возвращался к машине и вываливал.
    – На Машине Времени сгоняем? – деловито спросил я.
    – Дурак, – опять сказал Полубарьев. – Кто за грибами на Машине Времени гоняет?
    – Нет, – спокойно возразил Наум, – на институтском «уазике».
    Полубарьев вдруг разгорячился:
    – Объясни ты ему, Наум. Он же недавно у нас, ни черта не знает.
    И Наум объяснил.
    - Видишь ли, Валера, – вдумчиво начал он, – есть на восточной окраине города лес, а через этот лес проходит Дорога. И ведет эта Дорога не куда-нибудь, а в прошлое. И опять же не в то прошлое, которое было, а в то, каким оно будет.
    - Как это? Прошлое - и вдруг «будет»?
    - Очень просто. Это воображаемое прошлое.
    - А-а, как у Стругацких в «Понедельнике»? - догадался я.
    - Ну да, только наоборот. Там воображаемое будущее, а тут воображаемое прошлое.
    – И вы так запросто шныряете туда и обратно?
    – Ну, почему так запросто? Для этого нужно специальное разрешение... пропуск... командировочный лист... Короче, нужно соблюсти кучу формальностей.
    – А они... эти, из прошлого... тоже могут – к нам?
    – В том-то и дело, что нет. У каждого времени свои представления о прошлом и будущем. Двигаясь по Дороге в нашем направлении, они попадают не к нам, а в то будущее, какое им представляются. В мечтах... в книгах... Я уже думал об этом. Скорей всего, они попадают в этот... как его... коммунизм.
    – А мы можем попасть в будущее?
    – И это тоже невозможно. Дорога-то идет в одном направлении – в обратном. И то хорошо: увидишь так называемое светлое прошлое своими глазами... то есть не своими, конечно, а глазами большинства.
    – Как это? – опять не понял я.
    – Ну, как, очень просто. Вот у тебя мама, папа есть?
    – Ну, есть.
    – Они тебе про свою юность рассказывали?
    – Рассказывали.
    – А рассказывали они о тебе о том, как хорошо было в шестидесятых? Ну, там, все было... все дешевое... Небо голубое, травка зеленая... И глаза блестят.
    – Ну, рассказывали.
    – А теперь представь, что еще несколько миллионов мам и пап своим отпрыскам то же самое рассказывают. Вот в эти светлые шестидесятые – из их юношеских воспоминаний – ты и попадешь.
    – Но ведь были там и темные стороны...
    – А о них как-то позабылось. У большинства-то воспоминания светлые. Вот эти коллективные воспоминания собираются, все противоречивое отсеивается, и... начинается самое интересное. Прошлое оживает. Но, понимаешь, в чем штука, эти воспоминания задают ему только первоначальный импульс, а дальше оно живет и развивается по-своему. Поэтому чаще всего оказывается, что в итоге это прошлое сильно отличается не только от каждого воспоминания в отдельности, но и от всех воспоминаний вместе взятых. Да что я тебе рассказываю – сам увидишь.
    Желающих ехать за грибами в прошлое набралось человек семь. Большинство в осенних кожаных куртках, они зябко ежились и грели руки дыханием. После вьюжной ночи денек выдался неожиданно ясный и солнечный, но все равно было по-зимнему холодно. Все пришли с огромными корзинами и рюкзаками, и только я, за неимением корзины, притащил дорожный чемодан.
    Наум внимательно оглядел его со всех сторон и похвалил:
    – Хороший чемодан.
    Грубый Полубарьев сказал, переводя взгляд с Наума на меня:
    – Вы что, охренели?
    – Хороший чемодан, – повторил Наум. – Только ты его лучше оставь. Я тебе лучше свою корзину отдам. У меня две.
    На том и порешили.
    При погрузке возникла заминка. Шофер дядя Миша ни в какую не хотел брать двух джиннов, которых привел с собой неприятный тип Поня Шнырь.
    – Только людей! Только людей! – кричал дядя Миша срывающимся голосом. – У меня и так на обратном пути перегрузка будет.
    Джинны стояли, понуро опустив головы. Они были в одинаковых синих спортивных костюмах и кедах, с огромными кошницами, в которых только сено перетаскивать. На их лицах был написан застарелый испуг и рабская покорность. Я вспомнил институтские слухи о том, что Поня нещадно эксплуатирует джиннов на постройке загородной дачи, морит их голодом и вообще относится к ним по-свински. Мне стало жаль этих бедолаг.
    Поня невнятно, сквозь зубы, вполголоса что-то втолковывал шоферу, на что тот отчаянно выкрикивал:
    – А я говорю, с нелюдями не поеду!
    – Тогда никто не поедет, – неожиданно отчетливо, угрожающим шепотом заявил Поня. – Пропуск-то у меня.
    Все испуганно притихли.
    Дядя Миша вдруг плюнул и принялся вытаскивать из кузова корзины.
    Поездка накрывалась. Мне вдруг стало обидно до слез: так хотелось увидеть светлое прошлое...
    – Это вам так даром не пройдет, Михаил Семенович, – неожиданно зло проговорил Поня.
    – А ты меня не пугай, мальчишка, – сказал шофер. – Я и не такими пугалами пуганный.
    Поня побледнел от ярости, кулаки у него сжались, мне показалось, он сейчас ударит шофера по усам. Но он сдержался, повернулся и быстро зашагал к воротам. Оба джинна уныло поплелись следом, волоча по снегу огромные пустые кошницы.
    Проводив их взглядом, дядя Миша покидал корзины обратно и пнул баллон.
    – Ну, что встали? Погружайтесь, долго вас ждать?
    Все торопливо и в полном молчании стали рассаживаться.
    – Давай, давай, – подтолкнул меня в лопатки Наум.
    – А чемодан куда?
    Наум задумчиво посмотрел на мой чемодан, стеснительно стоявший в сторонке, и вдруг его темное лицо просветлело:
    – А мы сейчас Васеньку нашего Буслаева попросим его за облако закинуть. А когда вернемся, тут-то он из-за облака и упадет. Эй, Васенька, сумеешь?
    – А чаво не суметь-та? – отозвался молодой румяный мужичина с толстыми губами и огромными ручищами.
    Он вылез из кузова, легко как перышко подхватил чемодан за ручку, зыкнул: «Э-гей!» - и, раскрутившись в пол-оборота, метнул его в белесоватую синь. Кувыркаясь, чемодан исчез в легком перистом облачке, стоявшем высоко, где-то под самым солнцем. Васенька довольно похлопал ладонью о ладонь, и тут все увидели, что в руке у него осталась ручка от чемодана.
    Полубарьев заржал.
    Наум озадаченно почесал черную гриву.
    Васенька успокаивающе поднял ладони. Поплевав на руки, он прищурился и вдруг, раскрутившись волчком, швырнул ручку вслед за чемоданом. Прикрыв глаза козырьком ладони, проводил ее взглядом, сказал «оп!» и удовлетворенно кивнул.
    – Ну, вот, теперь всё на своих местах.
    Мы забрались в кузов, и «уазик» тронулся.
    Морозец в стареньком «уазике» пробирал до косточек. Тепло одетые прохожие провожали нас удивленными и сочувственными взглядами. Мы проехали водонапорную башню, пересекли железную дорогу и покатили по разбитой дороге через лес. Вскоре с левой стороны мелькнул белый знак с надписью «Мухославск». Надпись была наискосок перечеркнута красным. А еще через некоторое время впереди показалась кирпичная каптерка и шлагбаум. Из каптерки вышел сотрудник ДПС в меховой куртке и берцах.
    – Ну вот, приехали, – сказал кто-то с сожалением.
    "Уазик" катил все медленней, словно нехотя приближаясь к каптерке. Работник большой дороги, заложивши руки за спину, поджидал. Дядя Миша вполоборота бросил сквозь зубы:
    – Делайте что-нибудь, господа ученые.
    – Сейчас, – торопливо сказал Наум.
    Он сунул руку в карман канареечной своей дубленки и пошарил там. Потом сунул руку по локоть и, прикрывши глаза, принялся шарить с сосредеточенным видом. Но и это не помогло. Тогда он закусил губу и сунул руку по самое плечо. Его хилая фигурка вся скособочилась, как подтаявший снеговик.
    – Вот! – наконец воскликнул он, и в это мгновение "уазик" остановился.
    «Дэпээсник» подошел к шоферу и отдал ему честь:
    – Пропуск!
    – Вот у него, – кивнул дядя Миша на Наума.
    Тот недоверчиво на Наума посмотрел и принял у него из рук пожелтевший от времени сложенный вчетверо листок. Неловко развернув его, он принялся крутить его и так и сяк, пытаясь определить, где у документа голова, а где ноги. Что-то с этим пропуском было не так. Страж порядка вдруг побагровел. Потом он с необыкновенно суровым видом вернул бумажку и неприятным голосом осведомился:
    – Шутите?
    Наум оторопело уставился в бумажку. На ней был изображен орел с узкими раскинутыми крыльями и свастикой. Внизу готическим шрифтом было написано: AUSWEIS.
    – Ты в какую канцелярию залез? – ехидно спросил Полубарьев. – В канцелярию Третьего Рейха?
    – Ошибочка вышла.
    Наум сунул бумажку обратно и снова принялся шарить в бездонном кармане. «Дэпээсник» терпеливо ждал. Наконец Наум вынул руку, и на этот раз в ней оказалось то, что нужно.
    Козырнув, «дэпээсник» вернулся в каптерку, и шлагбаум поднялся. Мы проползли под ним и покатили по шоссе.
    Потом над нами проплыл красный транспорант: «Добро пожаловать в Светлое Прошлое!» (причем неведомый художник, видно, не отличался особой внимательностью и нечувствительно опустил букву «р» в последнем слове). И тотчас лес кругом начал преображаться, снег сошел, деревья оделись в золото и багрянец. Солнышко в небе жарило, и все принялись расстегиваться и разматывать шарфики. Один болезненный Наум остался в своей канареечной дубленке. Только когда все кругом оделось пышной зеленью, а в воздухе разлилась июльская жара, он расстегнул пару верхних пуговиц и немного ослабил шарф. И оказался прав. Через минуту лето сменилось весной, свежая травка спряталась в землю, и в тени оврагов появился синий мартовский снег. Воздух посвежел, и Наум застегнулся. Так осень сменяла зиму, а весна лето. Мимо мелькали столбики с цифрами: «2006»... «1995»... «1984»... «1973»... Неожиданно воздух стал тусклым, солнце превратилось в раскаленный медный таз от черного дыма. Все начали кашлять. Сквозь брызнувшие из глаз слезы я увидел, что дядя Миша исчез, а на его месте сидит пучеглазое чудище с лысым серым черепом и складным хоботом.
    Но вот дым остался позади, пучеглазое чудище сняло противогаз и снова стало дядей Мишей.
    – Что это... кхы-кхы... было? – Я никак не мог откашляться.
    – Семьдесят второй. Леса горят. Здесь всегда так.
    Оставив за спиной знак «1963», мы остановились на обочине, и шофер заглушил мотор. Он вышел из «уазика» и закурил. Когда мы разгрузились, он демонстративно посмотрел на часы:
    – Без четырех десять. Ровно в двенадцать все должны быть у машины. Опоздавших ждать не буду. Пойдете пешком.
    Наум отвел меня в сторону, наклонился, чтобы сорвать травинку, и принялся грызть ее.
    – Подождем, когда все разойдутся, – сказал он и пояснил: - Не люблю толкаться.
    – Ты чего задумал? – подозрительно спросил Полубарьев.
    - Ничего, ничего. Ты, Сережа, иди себе.
    - Ну уж нет! - возмутился Полубарьев. - Я же вижу, ты что-то задумал. А ну выкладывай!
    - Ну чего ты ко мне пристал? Я же сказал: ничего.
    - Значит, Валерке можно, а мне нет? - обиделся Полубарьев. - А еще старый товарищ!
    Наум шумно вздохнул.
    - Иногда, Сережа, ты бываешь страшно утомителен. Я же сказал: ничего особенного. Просто хотел кое-кого Валере показать.
    - Где показать? - не понял Полубарьев. - Здесь?
    - Угу, - неопределенно сказал Наум и выплюнул изжеванную тропинку. - Ну что, идем?
    Он закинул корзинку за плечо и, не оборачиваясь, зашагал по обочине. Мы с Полубарьевым двинулись следом. Всю дорогу Полубарьев что-то ворчал себе под нос. Минут через пятнадцать впереди показался столбик с цифрами «1962». Наум остановился, поставил корзинку у ног, достал сигареты и закурил. Мы присоединились к нему. Осеннее солнышко припекало, в сухой траве оглушительно орали кузнечики, шоссе колебалось в знойном мареве.
    Навстречу нам по обочине шел мужчина. Солнце светило мне прямо в глаза, и я не сразу смог разглядеть его. Высокий, худой, с коротко стиженной бородкой, он чем-то напоминал Неда Лэнда из фильма про капитана Немо. Одет он был в поношенные брюки, просторный вязаный свитер с хомутом и растоптанные кеды. На голове клетчатое кепи, как у Шерлока Холмса, сходство с великим, но, к сожалению, выдуманным сыщиком дополняла трубка во рту. В руке у мужчины была корзиночка, почти пустая.
    Когда он поравнялся с нами, Наум вежливо поздоровался. Я тоже пробормотал «здасьте». Даже хамоватый Полубарьев буркнул что-то неразборчивое. Незнакомец тоже поздоровался с нами и спросил:
    - До Мухославска далеко, ребята?
    - Километров десять, - сказал Наум.
    - Сами на попутке? - прищурившись, спросил незнакомец.
    - На служебном «уазике», - сказал Наум и зачем-то добавил: - Но здесь много попуток до города.
    Незнакомец сделал неопределенный жест и пошел дальше.
    Несколько минут мы молча стояли и смотрели ему вслед. В этом месте шоссе задиралось кверху, а дальше шло под уклон. Сначала казалось, что незнакомец поднимается прямо в небо, - мгновение его темный силуэт четко вырисовывался на голубом фоне, - а потом погружается в желтое марево, по колено, по пояс, по плечи...
    - Кто это? - спросил я.
    - Так, писатель один, - уклончиво ответил Наум.
    - Хэмингуэй, - сказал Полубарьев и заржал.
    - Нет, наш, - спокойно возразил Наум. - Только он еще пока не знает, что он писатель. Он завтра об этом узнает.
    – Как это? - не понял я.
    - А вот так, - туманно ответил Наум. - Придет домой, поговорит с сыном, а потом сядет за стол и в один присест напишет фантастический рассказ. На спор...

    - Странно как-то, - сказал я.
    - А здесь все странно, - отозвался Наум. - Ты не заметил? Мне иногда кажется, что никакого Мухославска вообще нет. И нас нет. Мы существуем лишь в чьем-то воображении...
    - Ну, это ты, брат, хватил! - сказал Полубарьев. - Может, ты еще скажешь, что это он нас придумал. - Он кивнул в сторону ушедшего незнакомца.
    - Может, и он, - сказал Наум, - а может, и не он... Ну, ладно, - неожиданно перебил он самого себя, - хватит болтать. Пошли, а то грибов набрать не успеем...
    Мы спустились в лощину и разбрелись по кустам. Должно быть, где-то за лесом был военный аэродром. Время от времени над нашими головами с ревом пролетали реактивные самолеты. Слова Наума не выходили у меня из головы. На первый взгляд, все в нашей жизни кажется обычным и естественным. Но стоит оглядеться вокруг и хорошенько задуматься... В странном все-таке месте мы живем... и городок этот Мухославск... и эта Дорога в прошлое... джинны какие-то... Васенька Буслаев, который чемоданы за облако закидывает... Ну не бывает такого в реальной жизни! А потом удивление притупляется — и снова все кажется обыденным... Подумаешь, Дорога... подумаешь, джинны... подумаешь, солнце в небе... Ничего особенного.
    Когда мы снова вышли на шоссе — с корзинами, полными грибов, я спросил:
    - Эй, Наум, а как его зовут, писателя этого?
    Наум сказал.
    Но в это время низко над лесом пролетел реактивный самолет, и я его не расслышал.