Главная

     Конкурс 1

     Конкурс 2

     Мастер

     Вход

     Жюри

     Разминка

     Регистрация

     Новости

     Положение

     Оргкомитет

     ЖЖ

     Партнеры

     Линки

     Контакты

Рейтинг@Mail.ru


 

Конкурс юмористической фантастики им. Ильи Варшавского

Ироничный и добрый хазал

Л.Я.Розенблюм


     Хазал - аббревиатура ивритского" """"хахамейну зихронам ле'враха - "наши мудрецы, да будет память о них ...
    
     Медленно (слава Богу!) крадется старость. Общение с друзьями в большинстве случаев состоит в подробнейших ответах на вопросы о здоровье (как правило, риторических). Появляется потребность в написании мемуаров. Ночью просыпаешься в поту, когда наступает кульминация какого-то весьма логичного сна с твоим активным участием, где действующими лицами являются также твои закадычные друзья - живые и ушедшие. Не хочется оценивать, как прошла большая часть твоей жизнь, где ты принял неверные решения и что было бы, если ... Самое лучшее, что было, - это знакомство и общение с выдающимися людьми.
     Здесь я хочу рассказать немного об Илье Иосифовиче Варшавском (далее в некоторых местах моих воспоминаний будет использоваться акроним ИИВ), звезде первой величины в жанре фантастики. Знакомству с ним я обязан его сыну, Виктору Ильичу Варшавскому, ученому мирового уровня, с которым я проработал более 30 лет, а общался по телефону и интернету, не считая нескольких встреч, до самой его смерти в 2005 году. Судьба с Виктором свела меня в далеком 1958 году, когда я пришел на преддипломную практику в ящик (Питерское судпромовское НИИ), где Виктор по окончании института начал работать двумя годами ранее. Под его руководством я затем там же писал диплом, туда же был распределен. Мы занимались некоторыми теоретическими и прикладными вопросами из области, которую тогда называли кибернетикой. Я, конечно, тогда был всего лишь учеником более опытного волшебника. Через четыре года мы стали работать вместе в академическом институте. Наше общение быстро перешло в тесную дружбу.
     Одним из проявлений дружбы стало знакомство с семьей Виктора. Шел 1958 год. Отец (Илья Иосифович), мать (Луэлла Александровна, которую все члены семьи называли Люлей, а она, в свою очередь, называла мужа Алей), Виктор, его жена Алевтина (тоже Аля) и сын Мишка ютились в одной комнате коммуналки на проспекте Стачек. Меня приняли, как своего, без всяких церемоний. Не буду вдаваться в описание портретов хозяев - у меня это никогда не получалось. Это неплохо сделал коллега Ильи Иосифовича по цеху В. Дмитревский, написавший позднее в предисловии к сборнику «Человек, который видел антимир» следующее: "Он оказался человеком средних лет, сухощавым, с энергичным профилем, небольшой бородкой, как у майн-ридовских героев. Отставной моряк торгового флота - решили мы, не сговариваясь". Илья Иосифович мне показался очень похожим на моего отца, но больше всего мне понравился его взгляд, источаюший мудрость и сопровождаемый доброжелательной слегка ироничной ухмылкой. Люля выглядела не по годам молодой и не только сохраняла следы былой красоты, но была настоящей красавицей в зрелом возрасте. Аля, филолог по образованию, закончила ЛГУ.
     Позднее я узнал некоторые подробности жизни семьи Варшавских, но здесь не буду их описывать, потом что лучше услышать их с первых уст. Поэтому приведу здесь отрывки из неоконченных воспоминаний Виктора Ильича, сына Ильи Иосифовича. Цитирую (выделено курсивом).
    
     Со мной несправедлив был бог,
     И поздно начинать сначала -
     Я много мог,
     Но сделал мало.
    
    Эпитафия, написанная моим отцом, но вполне подходящая и ко мне. ..
    
    Я не хочу начинать мои воспоминания словами: Я происхожу из знатного, но ныне одряхлевшего рода. Дед мой по материнской линии, Краснощеков Александр Михайлович, президент Дальневосточной Республики... .
    К слову придется, расскажу и об этом. Но недаром я вынес в название "Поток сознания". Посмотрим, куда нас вынесет этот поток.
    Все-таки, наверное, придется начать с предков, естественно до того колена, о котором я знаю, а там уж куда вынесут ассоциации.
    Один из моих прадедов - Виктор (или Вигдор) Варшавский - жил на Украине. Я точно не знаю где, но дед мой, Иосиф Викторович Варшавский, родился в Ново-Украинке. Это я точно знаю, так как видел его диплом об окончании Цюрихского Политехнического Института, выданный Josef Varshavskii von Novo-Ukrainka. Прадед мой был, как писал в анкетах мой дед, "строителем мельниц". В семье по этому поводу шутили, что дед стыдливо умалчивал, что строил мельницы прадед для себя. Так вот, с прадедом связано такое романтическое семейное предание.
    Как это было принято в еврейских семьях, Виктора посватали заочно, невесты он не знал и не видел. По дороге на свадьбу, когда вся едущая на свадьбу компания ночевала в придорожной корчме, сбежал ночью с дочерью корчмаря. Прожили они счастливо много лет и нажили 7 дочерей. После смерти жены Виктора опять заочно посватали за вдову с 5 дочерями. Они поженились, и у них родился мальчик, мой дед Иосиф. Как бы это ни было похоже на сказку, но вы уже, наверное, догадались, что моей прабабушкой была первая невеста моего прадеда, от которой он сбежал из-под венца. Воистину браки заключаются на небесах..., Дед учился в Киевском Университете (или Политехническом, точно не помню) и принимал участие в революционной деятельности. По его рассказам, проходил по делу газеты "Студент", провел несколько месяцев в Киевской тюрьме и эмигрировал в Швейцарию, где кончил Цюрихский Политехнический институт. Дед был заядлый охотник, и очень многие его рассказы вполне соответствовали анекдотическим характеристикам охотничьих рассказов. Один раз (мне было лет семь - восемь) он рассказал, как ехал в купе международного вагона. Раньше были такие вагоны, назывались они "спальными вагонами прямого сообщения", в которых из купе был выход в туалет. Так вот, по его рассказу, когда вагон проходил стрелку, в них на огромной скорости врезался другой поезд, и когда дед открыл дверь в туалет, то туалета не было. Он спасся только чудом.
    По рассказам деда, а я могу ссылаться только на них, когда он учился в Цюрихском Политехническом, кафедрой физики там заведывал Вебер, асистентом кафедры физики был Эйнштейн, а теорию регулирования преподавал Стодоля. Дед получил великолепное инженерное образование и, с моей точки зрения, был ярким образцом инженера старой формации. Меня потрясало, как он чертил. Уже будучи на пенсии, он выполнял проекты котельных в артели "Инжтехтруд''. Еще до Закона о Кооперации были в СССР артели, например, старательские. Вот такой артелью для инвалидов и пенсионеров и был "Инжтехтруд". Платили за работу сдельно. Сколько-то за пояснительную записку с расчетами, сколько-то за лист чертежей. Дед делал один чертеж - всю арматуру котельной в аксанометрии цветной тушью - и получал за это как за один лист. И сколько я ему ни говорил: "Дедушка, да накрути ты листов пять-шесть проекций и сечений", он смотрел на меня, как на идиота, и ничего не отвечал.
    В Цюрихе он познакомился с моей бабушкой, Кларой Илиничной Гинзбург, дочкой украинских помещиков. Оказывается, были евреи-помещики. Что она делала в Цюрихе и как туда попала, я не знаю. Знаю только, что она там дружила с болгарскими политэмигрантами, в частности с видным деятелем болгарской компартии Василием Коларовым. Бабушка была гуманитарием, знала много языков - немецкий, французский, болгарский, чешский и еще вроде бы какие-то. Она переводила на русский Мопассана, Келлермана и других авторов, была членом секции переводчиков Союза Писателей СССР... У бабушки была сестра Эмилия Ильинична, у которой была дочка Рита, известная переводчица Рита Райт, но это так, к слову пришлось, хотя потом понадобится мне, чтобы объяснить, как мой папа познакомился с моей мамой и откуда взялась еще куча моих знакомств, например, каким образом я в Париже попал на обед в дом Эльзы Триоле и Луи Арагона на Рюе-де-Варроне.
    Когда началась война, было мне 8 лет, я кончил первый класс и был в пионерском лагере под Лугой. Воспоминания о пионерском лагере я сохранил смутные... О войне нам сообщил на линейке приехавший офицер. Не помню почему, он рассказал нам о переходе флота из Талинна в Кронштадт и крейсере "Киров". Папа перед этим сдавал дизеля на "Кирове" и был в командировке в Таллине. Я начал громко реветь. Все меня успокаивали. На крышах всех корпусов тут же написали красной краской ''Kinder!", но это не помогло, и пару раз прилетал немецкий самолет, стрелявший по лагерю из пулемета, но безезультантно. Через пару дней за мной приехал папа, и мы в кузове грузовика поехали в Ленинград. Почти всю ночь мы не могли пересечь Лужское шоссе, по нему из летних лагерей на фронт шли танки. К утру на шоссе не осталось асфальта. Когда я теперь читаю воспоминания о первых днях войны, я всегда вспоминаю эти тысячи двигающихся с ревом по ночному шоссе танков. Куда они делись?
    В Ленинграде две ночи я прожил у дедушки с бабушкой на ул. Чайковского, 39 и уехал в эвакуацию с детским лагерем Литфонда. На весь набитый до отказа вагон у нас был один взрослый человек - тетя Рита, Рита Яковлевна Райт. С нами ехала ее дочка, Маргарита, которую дома все звали Киска, и ее приемный сын Шурик Ковалев. Ковалев - это фамилия мужа тети Риты, Николая Ковалева, капитана первого ранга, флагманского механика бригады подплава Северного флота. Шурик, его настоящая фамилия Черномордик, - это сын сестры Риты Яковлевны. Когда отца Шурика расстреляли, а мать посадили, тетя Рита усыновила его. Был он на несколько лет старше меня и в лагере в Гаврилов Яме его звали Сашка Райт. Он был капитаном футбольной команды, пользовался в лагере непререкаемым авторитетом и заступался за меня и Киску, говоря, что только он может пользоваться правом нас бить. После лагеря он поступил в Школу Юнг Северного флота и погиб во время войны, закрыв своим телом пробитый на катере паропровод. Об этом подвиге есть картина в Военно-Морском музее в Петербурге... Мама приблизительно через месяц повезла меня в Горький, куда она перед этим с дедушкой, бабушкой и установкой БК-4 в вагоне завода "Русский Дизель" была эвакуирована из Ленинграда....
    В Цюрихе родился папин старший брат Дима. В Россию возвращались с грудным младенцем, в пеленках которого, по преданию, везли нелегальную литературу. На границе, по рассказам деда (за что купил, за то и продаю) случился следующий разговор с допрашивавшим деда жандармским полковником:
     - Фамилия?
     - Варшавский.
     - Доказательства? Предъявляю паспорт.
     - Имя?
     - Иосиф. Опять предъявляю паспорт. И так, пока не дошло до вопроса:
    - Вероисповедание?
    - Иудейское. А вот доказательства.
    И доказательства были выложены на стол. За это дед вроде-бы получил 3 месяца тюрьмы "за оскорбление власти". То, что дед сидел в тюрьме, это точно, так как я видел его тюремные фотографии вместе с конвоиром и его другом Михаилом Резниковым. Но мне кажется, что эта фотография относится к периоду до эмиграции в Швейцарию.
    По возвращении в Россию, отсидев или не отсидев указанные выше три месяца, дед работал инженером, и единственная известная мне его должность в это время - директор стекольного завода в Мерефе. Почему, будучи специалистом по двигателям внутреннего сгорания и, как вы скоро увидете, специалистом крупным, дед работал на стекольном заводе, мне не ясно. В этот период у них родился сын Илья (мой отец). Когда и где - мне неизвестно, велика тайна сия. В анкетах я всегда писал, как в паспорте у отца — 14 декабря 1909 г., город Киев. Однако я откуда-то знал, что отец родился в Ростове-на-Дону. Кроме того, до меня доходили семейные слухи, что отец родился в 1908 году, но чтобы получить для старшего брата отсрочку или освобождение от армии, в соответствии с какими-то существовавшими в то время правилами, метрическую запись сделали в 1909 году. В довершение ко всему, когда отец последний раз менял паспорт, то он записал себе день рождения, совпадающий с маминым - 10 февраля.
    После революции и возможно какое-то время до нее семья жила в Ростове-на-Дону. Там с отцом произошло несчастье. Отец занимался гимнастикой, и при выполнении упражнения на трапеции сорвавшаяся лопасть вентилятора пробила ему голову. Живший поблизости от спортзала доктор-армянин, спросив бабушку:
     - Что тебе дороже, сын или золотая десятка?
    Сделал трепанацию черепа и удалил кусок височной кости. Отец выжил, но сколько я его помню, мучался головными болями.
    Какое-то время дед работал заграницей торговым представителем и что-то там закупал. От этого периода его деятельности у меня остался стоящий на столе бронзовый лев с пробки радиатора какого-то грузовика тех времен, чуть ли не Мерседес-Бенца. В конце концов семья перебралась в Ленинград, где дед начал преподавать в ЛИМЕСХе - Ленинградском Институте Механизации Сельского Хозяйства на кафедре двигателей внутреннего сгорания. Потом ЛИМЕСХ стал СЗПИ - Северо-Западным Заочным Политехническим институтом. А что там сейчас, это напротив бывшего здания Ленэнерго, я не знаю. По-видимому, в это время он получил патент (именно международный патент, а не авторское свидетельство) на двигатель внутреннего сгорания со свободно движущимися поршнями. Вырабатывал этот двигатель рабочее тело или, проще говоря, струю раскаленных газов, поступающих на лопатки газовой турбины. Опытные образцы этих двигателей начали строить и испытывать на заводе "Русский Дизель", где тогда работал уже мой отец. (Как отец дошел до этого завода в другом месте, сейчас рассказ о деде). Был построен и испытан продольный двухтактный образец - БК2, и дед эвакуировался, когда началась война, с крестообразным четырехтактным образцом - БК4. Однако, А.Н.Туполев сказал, что двигатели со свободно движущимися поршнями - чушь собачья, и работы прекратили. К концу войны, правда, в небе появились турбовинтовые Юнкерсы с продольными двухтактными мотогенераторами, а после войны - аналогичные французские установки. Где-то в начале 50-х деда вызывали в Военно-Промышленную Комиссию ЦК КПСС, предлагали КБ, но он отказался. В конце 50-х я видел на подводной лодке продольный мотогенератор, кажется Брянского завода, точно не помню.
    Когда в 1949 году мы вернулись из эвакуации в Ленинград, то дед в это время работал доцентом на кафедре двигателей внутреннего сгорания ВИТУ - Высшего Инженерно-Технического училища. В декабре 1952 года было его 70-летие. Все училище построили в каре, зачитали приказ Военно-Морского министра, произнесли подобающие случаю речи. Дед расчувствовался и сказал:
     - Мог ли я, еврей, до революции даже мечтать, что мне разрешат преподавать в военно-морском училище?
    Спохватились. Через неделю уволили. Больше всего при этом дед страдал, что ему не с кем стало ходить на демонстрацию.
    Огромной загадкой для меня и был и остается тот факт, что деда не посадили. Был он в молодости, судя по всему, левым эсером, а потом беспартийным, много бывал за границей и до и после революции, принадлежал к технической интеллигенции, был невоздержен на язык, в общем, обладал всем комплексом качеств, предрасполагающих к посадке. Но не посадили. Сам дед говорил мне, что за ним даже один раз приезжали, но в ордере на арест были перепутаны имя и отчество. Ушли и больше не трогали.
    Здесь мне вспомнилась сестра моего другого деда - тетя Соня, Софья Моисеевна Фальк. Фальк — это ее фамилия по первому мужу. Ее второй муж, математик, профессор МГУ и артиллерийской академии, Лев Абрамович Тумаркин, был лет на 20 ее моложе ...Так вот, тетя Соня до последних дней своей жизни писала в анкетах - член партии анархистов. Анархистка она была известная, ее подпольная кличка была Наташа. Получала она пенсию от института Истории Партии, наверное, как живой экспонат. Пенсия эта, с ее слов, назначалась следующим образом. Соискатель писал свою автобиографию, которая проверялась по архивам Истпарта, и на основании документально проверенной автобиографии назначалась пенсия. Тетя Соня давала мне прочесть свою заверенную Истпартом биографию. Я запомнил, что она бывала у Ленина в Швейцарии и принимала участие в организации побега Баумана из тюрьмы. Кто-то говорил мне, что когда маминого отца первый раз арестовали, она обращалась к Ленину за помощью. В начале З0-х годов тетя Соня работала агитатором на московском заводе "Динамо". А потом засела дома и более 20 лет, до самой смерти из дому не выходила, сидела за большим столом, курила, не останавливаясь, махорку и принимала гостей. Гостей в доме всегда было полно... В доме у тети Сони был в некотором смысле неформальный общественно-политический клуб. И тоже совершенно непонятно, почему ее не посадили.
    В 1950 году мне надо было поступить в институт. Все мужчины в нашей семье, начиная с деда, были теплотехниками. Папа, папин старший брат Дима. Двоюродный брат папы, сын Евгении Викторовны, Михаил Дмитриевич Вайсман заведовал кафедрой двигателей внутреннего сгорания в Ленинградском Политехническом институте. В семье его звали Аля Вайсман. Да и папу моего дома тоже звали Аля. Даже живший в Москве мамин брат Женя Краснощеков был теплофизиком. С раннего детства я любил сидеть в уголке в комнате деда на ул. Чайковского и слушать "умные" разговоры взрослых о вспрыске, степени сжатия, моторесурсе, адиабатическом сжатии и прочих разностях. Один раз я подслушал, запомнившееся на всю жизнь четверостишие:
    Показатель политропы
    Больше, чем один и шесть,
    Это если голой жопой
    На песок горячий сесть.
    Что такое показатель политропы, я не знаю до сих пор и тем более не знаю, что случается, если он больше, чем 1.6. Так бывает в жизни. [Благодаря интернету, теперь нет ничего проще, как отыскать требуемое определение - ЛР]. Отец рассказывал мне, что в возрасте 7-8 лет он обнаружил под рисунком в книжке Жюль Верна подпись: "Паганель бодро совал". Несколько лет книга распространяла сладостный аромат тайны. Каково же было разочарование, когда выяснилось, что в действительности под рисунком написано: "Паганель бодрствовал". ...
    В общем, с малых лет меня приучали к мысли, что я продолжу семейную традицию. Однако меня в школе последовательно интересовали астрономия, физика и математика. Ну да ладно, вернемся к нашим баранам.
    Бывая в Москве, я ночевал я у моей бабушки со стороны мамы, Гертруды Борисовны Тобинсон, бывшего члена американской компартии, ныне заведующей библиотекой иностранных языков Президиума Академии Наук СССР. Жила она в маленькой комнате в коммунальной квартире на Чистых Прудах, вернее в Потаповском переулке. В квартире жила еще Ядвига Генриховна Дзержинская с двумя дочерями Зосей и Ядей. Была она двоюродной сестрой железного Феликса, но жила скромно вроде бы в силу своего уголовного прошлого. Правда после 1953 она превратилась в жертву политических репрессий. Ядя вышла замуж и переехала жить к мужу. Папа по этому поводу писал:
    В квартире две бляди -
    Зося и Ядя,
    Но теперь приходят дяди
    Только к Зосе, а не к Яде.
    В молодости отец работал в НИИВК'е - научно-исследовательском институте военного кораблестроения. Он был начальником лаборатории, и его работу курировал лично Тухачевский. Один раз его лабораторию посетил Ворошилов и даже пожал отцу руку. Занималась лаборатория электронатиранием, изобретением отца, которое позволяло осуществлять гальваническое покрытие крупных поверхностей, например корпусов судов, при помощи процедуры весьма напоминающей обычную покраску. Одновременно отец сотрудничал с ЭЛЕКТРОХИМЕТ'ом (как это расшифровывается, не знаю) и занимался покрытием самолетов, делающих их невидимыми. Радиолокации тогда еще не было и речь шла о невидимости в оптическом диапазоне. К этой работе он привлек своего приятеля, специалиста по физической оптике, Андрея Гершуна. Когда Тухачевского расстреляли и большую часть курировавшихся им работ закрыли, отца уволили из НИИВК'а, и он начал работать на заводе "Русский Дизель". Гершун, однако, начатые вместе работы продолжал, получил Сталинскую премию (за эти или за другие работы - я не знаю) и к рассматриваемому моменту времени заведовал кафедрой физической оптики в ЛИТМО. Отец с момента ухода из НИИВК'а с ним никаких отношений не поддерживал.
    Когда дедушкиной сестре, Доре Викторовне, пытались объяснить, что такое факультет точной механики, на который я поступил, и сказали, что там, например, готовят специалистов по часам, она заплакала и сказала:
    - В нашей семье мальчиков никогда не отдавали в обучение к часовщикам.
    Про часовщиков у нас в семье была весьма популярна история про дядю Диму. Будучи в командировке где-то на Украине, кажется в Умани, он отремонтировал часы в маленькой мастерской. Уже ночью часы встали.
     - Варшавский, не возможет этого быть, вы их наковыряли вилкой. - сказал часовщик, когда утром дядя Дима принес часы снова. Выражение "вы их наковыряли вилкой" очень часто использовали мои родители в самых разных жизненных ситуациях.

    
     Теперь вы кое-что узнали о корнях Ильи Иосифовича, об его семье и об его инженерном пути. Мне повезло - как-то Виктор затащил меня к деду в его квартиру в Питере на ул. Чайковского, и я был поражен удивительным внешним антропологическим сходством четырех поколений Варшавских. Позднее я увидел семейную фотографию четверки Иосиф Викторович-Илья Иосифович-Виктор Ильич-Михаил Викторович, заснятых в профиль по подобию расхожего барельефа квартета Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин.
     Нижеследующий эпизод можно считать непосредственным толчком к появлению знаковой, как теперь любят говорить, фигуры в научной фантастике, ярым приверженцем которой был Виктор. Он часто спорил со своим отцом, обладавшим исключительным, но не раскрытым писательским талантом, но этот жанр не любившим, называя его чушью. Однажды Виктор заявил: “Да? А ты попробуй сам написать такую чушь!” Было заключено пари на бутылку коньяка, и спустя два часа отец выиграл. Итак, Виктор и его занятия кибернетикой были “повинны“ в том, что он делегировал своего отца в литературу.
     Другой эпизод. Популярность Ильи Варшавского после выхода в свет книжки "Молекулярное кафе" выросла настолько, что его пригласили на Ленинградское телевидение, где он стал ведущим программы, которую многие зрители старались не пропустить. В одной из телепередач “Три шага за горизонт” обсуждалась проблема бессмертия. Все участники были убеждены, что эту проблему человечество рано или поздно решит. Привлеченный отцом Виктор настаивал на том, что ее вообще не нужно решать. Его последний аргумент, содержащий аполитичный намек, - “Представьте себе, что вашей кафедрой 100 лет заведует один и тот же человек” – стоил бы редактору потери работы. Передача в эфир не вышла. Свой опыт работы на телевидении Илья Варшавский сатирически обобщил в рассказе "Час в эфире", который по силе и юмору может сравниться разве что с юмореской Карела Чапека "Как делается кино".
    
    Откуда берутся сюжеты
    
     Известно, что писательский цех не слишком благосклонно принимает новых сочленов. Ворвавшийся в ряды фантастов Илья Варшавский, наверное, был исключением. Его безоговорочно приняли в свои ряды. На интернете можно найти множество восторженных отзывов о его творчестве и высказываний о его личности. Многие фантасты (и не только представители этого жанра) любили пообщаться с ИИВ и стали его друзьями.
     Мне вспоминается рассказ ИИВ об одной тайне, которую поведал ему по секрету Александр Бек, известный, в первую очередь, повестями "Панфиловцы на первом рубеже" и "Волоколамское шоссе". Бек был в составе делегации Союза писателей, допущенных к поездке в Японию. Там он вел себя странновато. В свободное время, когда туристы гонялись, как ошалевшие, по магазинам и лавкам в поисках шмоток и безделушек для жен, детей и родственников, Бек наслаждался природой, что не требовало никаких инвестиций. Однако рано утром в день отлета он попросил членов группы скинуться по принципу "кто сколько может", торжественно обещая, что вскоре после прибытия в Москву возвратит долг сертификатами.
     Набрав требуемую сумму, он удалился в неизвестном направлении, предупредив товарищей, чтобы в случае беспокойства "писателей" в штатском успокоить их и заверить в том, что ко времени отбытия автобуса в аэропорт он появится в гостинице. Пришло время, но нарушителя строгих правил не было. Сопровождающие, охваченные страхом, что Бек решил стать невозвращенцем, что означает крах их карьеры, как говорится, встали на уши. Бек появился буквально в последнюю секунду. Объяснять он ничего не стал.
     Молчал он и в самолете. Вид его был ужасен. Чувствовалось, что он потерпел фиаско. В Москве он раздал долги, но рот держал закрытым. Тайна его поведения не была раскрыта.
     Через полгода в беседе с ИИВ Бек "раскололся", но просил никому ничего не рассказывать. Оказывается, он пошел в один из самых дорогих публичных домов Токио, но вместо ожидаемых восточных сладостей довольствовался только растянувшейся на несколько часов восхитительной чайной церемонией. Не солоно хлебавши, он был вынужден сбежать из заведения досрочно.
    ИИВ рассказал эту поучительную историю нам по секрету. Сейчас имеет смысл раскрыть завесу за давностью лет.
     Мне кажется, эта история косвенным образом повлияла на один из рассказов ИИВ. Не знаю, был ли опубликован этот рассказ, но фабула, вкратце, состояла в следующем. После многолетнего полета астронавт возвращается на Землю, почти не постарев в соответствии с теорией относительности, в то время как цивилизация на родной планете прогрессировала до неузнаваемости. Пытаясь сбросить накопленный стресс, астронавт отправляется в публичный дом, где подвергается длительному тестированию с целью предоставить клиенту максимальное удовольствие в соответствии с его сексуальными и эстетическими потребностями. Конечно, такое обслуживание отправляется только высокоинтеллектуальными роботами (почему не существует этого слова в женском роде?). Обалдевший от комплекса доставшихся ему эмоций, астронавт покидает заведение, но его тревожит какое-то странное ощущение нереальности происшедшего. Наконец, его пронзает мысль: "Уроды, живую подсунули!"
    
    Кое-что из еще не опубликованных стихов Ильи Варшавского
     Ниже станет понятным, почему имеет смысл начать с эпиграфа, заимствованного у Игоря Губермана:
     В любую речь для аромата
     и чтобы краткость уберечь,
     добавить если каплю мата -
     намного ярче станет речь.
    
     Многие из нас, воспитанные в духе литературного русского языка, навешивают ярлык табу на использование (как это лучше сказать) матерных слов, хотя ненормативная лексика является неотъемлемой частью живого языка. Пуританизм такого отношения к языку решительно отвергался и отвергается сейчас - чего только не встретишь в словаре Бодуэна де Куртенэ, современной прозе, стихах и даже серьезных статьях Википедии. Но вспомним, что "похабель", как это называлось, встречается много раньше, чем у Державина, Баркова, Пушкина или Лермонтова. Так что не будем носителями двуличия. Как говорится, из песни слова не выкинешь. Тем более нельзя (или - не стоит) оскоплять полные задорного юмора "стишки" Варшавского. Здесь я по памяти приведу несколько шедевров фантаста.
    
    Эпиграмма на коллегу
    
    Перед вами П. Аринкин,
     Будто вышел из ширинки,
     Только с громким голосом,
     А на головке - волосы.
    
     Рекламные постеры
    
    Предупреждающая надпись на железнодорожном переезде
    
     Что ты бродишь, как ?зда -
     Здесь же ходят поезда!
    
     Реклама лекарства
    
     ... Потому что папа Верин
     Принимал папаверин.
     И теперь здоров, как мерин,
     И полбанки пьет один.
    
     Две эпитафии
    
     Покойник наш погиб нелепо,
     Стремясь стать жителем столиц.
     Зарыто здесь немного пепла
     И две скорлупки от яиц.
    
     Ни богатством, ни могуществом
     Покойник наш не отличался.
     Из недвижимого имущества
     Ему лишь х?р один достался.
    
     Много более приличные философические опусы
    
     Вы славно время провели?
     Но это ложь:
     Его никак не проведешь!
    
     Всегда другая сторона
     У каждой есть медали.
     Особенно она видна Тому,
     Кому медаль не дали.
    
     В духе наставления по стрелковому оружию
    
     Помните рассказ ИИВ "Ветеран" из цикла "Морские рассказы"? Там речь, в частности, идет о поиске некой пропавшей вещицы под названием медная калябра при инвентаризации корабельного имущества. Нечему удивляться - автор на личном опыте знает флотские дела. Но вот удивительно - и сухопутные тоже. Свидетельство - его неопубликованная шутка:
     По солдатской терминологии ложка состоит из держала, хлебала и соединительной планки.
    
     Краткое содержание неопубликованного рассказа
    
     Не знаю, сохранился ли рассказ Наставника, где герой-пьянчужка,оставленный женой, уехавшей в отпуск в дом отдыха, пытается следовать ее заботливым наставлениям. Главное из них состояло не в том, что нельзя пить водку на голодный желудок, а надо купить в кулинарии кусок мяса за 37 копеек, изжарить его на сковородке и пить рюмками (а не стаканами) и закусывать каждую кусочком мяса. В первый же день наступившей свободы герой кидает на сковородку 37-копеечный полуфабрикат, ставит маленькую на сервированный стол и смотрит по телевизору футбол, потирая руки от предстоящего удовольствия. Комната наполняется удушливым дымом, герой бежит на кухню и видит, что на сковородке лежит нечто абсолютно непохожее на исходный продукт. Он ругается последними словами - вот мол, удружила, и заканчивает тираду такими словами: "а мяса-то - с кончик комариного пениса!"
    
     Классификация юмора и шуток давным-давно волнует исследователей, рядовых людей и теоретиков КВН. Я не собираюсь излагать успешные умозрительные теории этого вопроса, ограничившись цитатой из абсурдиста Эжена Ионеско. В автобиографической книге «Прерывистый поток» (1992), уже будучи членом Французской академии и лауреатом многих премий, он даже детально разработал классификацию шуток, в изобилии представленных в его парадоксальных комедиях: «Шутки могут быть горькими, приятными, неприятными, любезными, жестокими, нежными, розовыми, черными, пугающими, успокаивающими, вежливыми, спокойными, выводящими из себя, грустными, веселыми, солеными, без соли, перчеными, медовыми, льстивыми, с горечью, банальными, оригинальными, нездоровыми, растворимыми, праздными, педантичными, скучными, беспокоящими, галлюцинирующими, реалистичными, ирреальными, смешными, обязывающими, необязывающими, сухими, сочными, благородными, буржуазными, народными, забавными, упрощенными, грустными, безумными, опасными, старомодными, модными, незначительными, воздушными, сдержанными... " и т.д.
     Устали? Тогда я настоятельно советую вам читать рассказы Варшавского - в них в избытке найдется все, что вам нужно для хорошего настроения и раздумий.
    
     Юбилей Наставника
    
     Разрешите мне начать с необходимого отступления. Я хочу пояснить используемый ниже термин "гопа". Пожалуйста, не пытайтесь расшифровать этот термин, пользуясь воровским арго. По фене гопа – это цепочка от часов или место пpодажи спиpтного, а гоп-стоп – ограбление, уличный грабеж. По определению, воровской жаргон - социальный диалект, развившийся в среде деклассированных элементов общества, как правило, преступников. Недавно один мой бывший коллега просветил меня таким сообщением. Слова гопа, гопота и гопник произошли от прозвания жителей "Государственных Общежитий Пролетариата", созданных в конце двадцатых годов. В них жили такие "люди", что слово гопник сразу стало нарицательным.
     Здесь же речь идет о группе обремененных интеллектом молодых людей, не имеющих ничего общего с воровской средой, а, напротив, принадлежащих к инженерному и научному миру. Так что слово «гопа» трактуется скорее как компания, братство. Сейчас не могу припомнить, почему мы со студенческих лет стали так называть наше сообщество. Но это неважно. Важно то, что все оставшиеся в живых члены гопы сохранили братство по сей день. Иногда до боли нехватает взаимного общения. В молодые годы мы не могли прожить друг без друга ни одного дня, а сейчас, волею обстоятельств, мы часто вынуждены предаваться воспоминаниям... .
     Итак, вся гопа в полном составе (7 членов, а восьмым был ее сочлен Виктор Варшавский) явилась на празднование 50-летия Ильи Иосифовича Варшавского, которого мы называли Наставником. В качестве подарка мы принесли батарею маленьких, но на стол вынесли три. Компания собралась резвая - помимо Варшавских присутствовали также братья Стругацкие с одной из половин и Дима Брускин. Дима был другом Виктора и в зрелые годы зарекомендовал себя как переводчик чуть ли не всего Станислава Лема. Кстати, Брускин был в Питере, наверное, единственным посетителем лучших ресторанов, которому швейцары безотказно одалживали деньги.
     Минут этак через десять с начала застолья водка за столом кончилась, и Наставник скромно поинтересовался, не найдется ли у гопы какая-нибудь заначка. Гопник, носящий прозвище Евсей, прошествовал в коридор и вернулся с маленькой. Когда ее тут же опустошили, Наставник, не надеясь на успех, вновь повторил просьбу. Евсей принес следующую. Это повторялось еще много раз, что вызывало бурю неподдельного изумления.
     Побочный эффект серьезного застолья состоял в том, что Стругацкие приревновали Евсея к Стругацкой, из-за чего перекур на лестнице закончился дракой, перешедшей в перемирие. Наставник откликнулся на свой прошедший юбилей стихотворением, которое начиналось так: “Больше всех из гопы всей мне понравился Евсей”.
    
     Разрешите похвастаться
    
     Воспользуюсь случаем, свидетельствующим о моем неоценимом вкладе в творчество Наставника. Как-то я рассказал ему забавный случай. В коммунальной квартире возник адюльтер между семейным жильцом и одинокой соседкой. Время их свиданий было весьма ограничено, так что на вопрос любовника, что подарить одиночке на день рождения, ему было предложено отправиться в фиктивную командировку на несколько дней и тайно переселиться в комнату новорожденной. Что и было сделано. Как оказалось, узким место коварного плана был общий туалет коммуналки. Как-то глубокой ночью «командированный» отправился в туалет, где засел с газетами надолго. Когда одулясьон был завершен, сработал стереотип, и герой, будучи в чем мать родила, по ошибке направился в свою комнату и взгромоздился на супружескую постель, разбудив бедную жену. Наставник использовал этот сюжет, мою кличку (Лека) и прижившееся в гопе слово «системка» для молодых особ (вследствие сложности их организации) в рассказе «Биотрангуляция Лекочки Расплюева». Этим фактом я очень горжусь.
    
     Можно ли пить после инфаркта?
    
     Беседа Ильи Иосифовича Варшавского с врачом при выписке из больницы Ленина после обширного инфаркта.
    - Доктор, а можно ли мне принимать водку?
    - Что Вы, она же сужает сосуды!
    - А коньяк?
    - Он сначала расширяет, а потом сужает.
    - А я не дам!
    
     Поездом до Владивостока
    
     Работа Ильи Иосифовича на "Русском дизеле" неизбежно была связана с длительными командировками на Тихоокеанские базы. Перелеты были мучительными не только из-за того, что в молодости он перенес трепанацию черепа и мучился головными болями. Командировки отнимали уйму времени, которое хотелось посвятить литературе. И тогда Наставник придумал хитрый ход. Он написал заявление в дирекцию о том, что по медицинским показаниям он более не имеет возможности летать в командировки самолетами, а потому просит разрешения в качестве транспортного средства использовать железную дорогу. Ясно, что поездка в оба конца давала возможность более двух недель пути посвятить словотворчеству. Естественно, что проситель был освобожден от длительных командировок.
    
     Фотография на стене
    
     Люля по специальности была, кажется, ветеринаром. Но когда я познакомился с семьей Варшавских, она стала домохозяйкой, если не сказать домоуправительницей. Мне довелось как-то побывать в городке Маяковски под Кутаиси в Грузии, где рядом с весьма скромным домиком, почти хижиной, где в семье лесника родился Маяковский, воздвигнут внушительный музей поэта с громадным числом экспонатов. На одной из фотографий была запечатлена красавица Люля, о чем свидетельствовала подпись. Под другой фотографией Люли была подпись - "Неизвестная". Я нашел директора музея и раскрыл инкогнито. Благодарный хозяин тут же пригласил меня в свой кабинет, где мы распили коньяк, после чего обещал пригласить Люлю в гости. Было ли это приглашение реализовано - не знаю.
    
     Последняя сигарета
    
     Убийцей Ильи Иосифовича был никотин. Даже смертельно больной раком легких, он не мог отказать себе в затяжке. Помню последние часы жизни Наставника. Виктор попросил нас, двух друзей, - Якова Альтмана, ученого и врача по образованию, и меня, незадолго до того похоронившего мать, - приехать на квартиру отца на улице генерала Карбышева, чтобы ночью не оставаться одному с умирающим отцом. Подавленные, мы грустно коротали время на кухне, а Витя после каждой выпитой рюмки шел в комнату проведать отца. Быстро возвратившись очередной раз, бледный, как мел, он дрожащими руками запалил сигарету и пошел обратно, сказав, что отец жестами попросил дать ему закурить. После нескольких затяжек из рук сына отец умиротворился. Вскоре он перестал дышать.
     Родители моего ушедшего друга Виктора Ильича Варшавского и мои родители и покоятся на одном кладбище Питера. Витя умер от той же напасти, что и отец, и похоронен в земле обетованной.
    
 

  


    Copyright © 2009, Леонид Шифман, Константин Бернштейн